Неточные совпадения
Трещит по
улицам сердитый тридцатиградусный
мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая
на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.
— Малой, смотайся ко мне
на фатеру да скажи самой, что я обедать не буду, в город еду, — приказывает сосед-подрядчик, и «малый» иногда по дождю и грязи, иногда в двадцатиградусный
мороз, накинув
на шею или
на голову грязную салфетку, мчится в одной рубахе через
улицу и исполняет приказание постоянного посетителя, которым хозяин дорожит. Одеваться некогда — по шее попадет от буфетчика.
Вместо мутной зимней слякоти наступили легкие
морозы, вечера становились светлее,
на небе искрились звезды, и серп луны кидал свой мечтательный и неверный свет
на спящие
улицы,
на старые заборы,
на зеленую железную крышу дома Линдгорстов,
на бревна шлагбаума и
на терявшуюся в сумраке ленту шоссе.
Будто чувствовалось, что вот-вот и природа оживет из-подо льда и снега, но это так чувствовалось новичку, который суетно надеялся в первых числах февраля видеть весну в NN;
улица, видно, знала, что опять придут
морозы, вьюги и что до 15/27 мая не будет признаков листа, она не радовалась; сонное бездействие царило
на ней; две-три грязные бабы сидели у стены гостиного двора с рязанью и грушей; они, пользуясь тем, что пальцы не мерзнут, вязали чулки, считали петли и изредка только обращались друг к другу, ковыряя в зубах спицами, вздыхая, зевая и осеняя рот свой знамением креста.
Да разве один он здесь Лупетка! Среди экспонентов выставки, выбившихся из мальчиков сперва в приказчики, а потом в хозяева, их сколько угодно. В бытность свою мальчиками в Ножовой линии,
на Глаголе и вообще в холодных лавках они стояли целый день
на улице, зазывая покупателей, в жестокие
морозы согревались стаканом сбитня или возней со сверстниками, а носы, уши и распухшие щеки блестели от гусиного сала, лоснившего помороженные места,
на которых лупилась кожа. Вот за это и звали их «лупетками».
«Вечер был, сверкали звезды,
На дворе
мороз трещал… Шел по
улице…»
Засветили в доме огня, и вижу я с улицы-то, как они по горницам забегали: известно, прибрать что ни
на есть надо. Хозяин же был
на этот счет уже нашустрен и знал, за какой причиной в ночную пору чиновник наехал. Морили они нас
на морозе с четверть часа; наконец вышел к нам сам хозяин.
Жизнь мою можно уподобить петербургскому климату: сегодня оттепель, с крыш капель льет,
на улицах почти полая вода, а завтра двадцатиградусный
мороз гвоздит…
В эту самую минуту
на улице послышался шум. Я поспешил в следственную комнату и подошел к окну. Перед станционным домом медленно подвигалась процессия с зажженными фонарями (было уже около 10 часов); целая толпа народа сопровождала ее. Тут слышались и вопли старух, и просто вздохи, и даже ругательства; изредка только раздавался в воздухе сиплый и нахальный смех, от которого подирал по коже
мороз. Впереди всех приплясывая шел Михеич и горланил песню.
Когда оправился, приходил два раза в неделю в институт и в круглом зале, где было всегда, почему-то не изменяясь, 5 градусов
мороза, независимо от того, сколько
на улице, читал в калошах, в шапке с наушниками и в кашне, выдыхая белый пар, восьми слушателям цикл лекций
на тему «Пресмыкающиеся жаркого пояса».
День держался яркий, с небольшим
морозом. Езда
на улицах, по случаю праздника, началась с раннего утра. В четверть часа докатил Палтусов до церкви „Успенья
на Могильцах“. В этом приходе значился дом гвардии корнета Евграфа Павловича Куломзова.
В самый день Крещенья 1797 года, ранним утром, к воротам одного из домов Большой Морской
улицы, бывшей в то время, к которому относится наш рассказ, одной из довольно пустынных
улиц Петербурга, лихо подкатила почтовая кибитка, запряженная тройкой лошадей, сплошь покрытых инеем.
На дворе в этот год стоял трескучий
мороз, поистине «крещенский».
— Хоть и не вовремя пожаловали, добрые люди, — отвечала старуха, — не
на улице же в
мороз стоять вам: войдите с богом.
Мороз пробежал по всем суставчикам приемыша, и хмель, начинавший уже шуметь в голове его, мгновенно пропал. Он круто повернул к двери и шмыгнул
на улицу. Захар, больше владевший собою, подошел к Герасиму, успевшему уже сменить батрака за прилавком, потом прошелся раза два по кабаку, как бы ни в чем не бывало, и, подобрав штофы под мышки, тихо отворил дверь кабака. Очутившись
на крыльце, он пустился со всех ног догонять товарища.
На улице, в бобровой шапке и пальто, Домбрович еще ничего. У него хорошая осанка.
Мороз подрумянил его немножко. Держится он прямо, не по-стариковски. Я люблю высоких мужчин, не потому, что я сама большого роста, но с ними как-то ловко и говорить, и ходить, и танцевать.
Морозы стояли трескучие, и хотя заранее были наняты для нас две комнаты в маленьком доме капитанши Аристовой, но мы не скоро отыскали свою квартиру, которая, впрочем, находилась
на хорошей
улице, называющейся «Грузинскою».
Незаметно подкралась зима, сразу обрушилась
на город гулкими метелями, крепкими
морозами, завалила
улицы и дома сахарными холмами снега, надела ватные шапки
на скворешни и главы церквей, заковала белым железом реки и ржавую воду болот;
на льду Оки начались кулачные бои горожан с мужиками окрестных деревень. Алексей каждый праздник выходил
на бой и каждый раз возвращался домой злым и битым.
Действительно, страшно было видеть, что метель и
мороз все усиливаются, лошади слабеют, дорога становится хуже, и мы решительно не знаем, где мы и куда ехать, не только
на станцию, но к какому-нибудь приюту, — и смешно и странно слышать, что колокольчик звенит так непринужденно и весело и Игнатка покрикивает так бойко и красиво, как будто в крещенский морозный солнечный полдень мы катаемся в праздник по деревенской
улице, — и главное, странно было думать, что мы всё едем, и шибко едем, куда-то прочь от того места,
на котором находились.
Вскрытие реки, разлив воды, спуск пруда, заимка — это события в деревенской жизни, о которых не имеют понятия городские жители. В столицах, где лед
на улицах еще в марте сколот и свезен, мостовые высохли и облака пыли, при нескольких градусах
мороза, отвратительно носятся северным ветром, многие узнают загородную весну только потому, что в клубах появятся за обедом сморчки, которых еще не умудрились выращивать в теплицах… но это статья особая и до нас не касается.
В промежутках между танцами кавалеры выходил
на улицу на мороз, курили и охлаждались, обмахиваясь платками. Пар валил от них, как от почтовых лошадей.
Давно уже мы не расходились из школы с таким радостным подъемом, как в этот день. Ах, как хорошо! Хорошо, что выдержали экзамен, хорошо, что никого не изъяли из нашей, успевшей уже тесно сплотиться, курсовой семьи, хорошо, что скоро Рождество и с ним двухнедельный отпуск, что елками уже пахнет
на улице и что крепок и душист рождественский
мороз.
Выпал первый снег, за ним второй, третий, и затянулась надолго зима со своими трескучими
морозами, сугробами и сосульками. Не люблю я зимы и не верю тому, кто говорит, что любит ее. Холодно
на улице, дымно в комнатах, мокро в калошах. То суровая, как свекровь, то плаксивая, как старая дева, со своими волшебными лунными ночами, тройками, охотой, концертами и балами, зима надоедает очень быстро и слишком долго тянется, для того чтобы отравить не одну бесприютную, чахоточную жизнь.
Любим Карпыч (садится). Брат выгнал! А
на улице, в этом бурнусе, немного натанцуешь!
Морозы… время крещенское — бррр… И руки-то озябли, и ноги-то ознобил — бррр…
Болезнь затягивается так от погоды — кислой, без солнца, чисто петербургской; а потом пойдут
морозы, нельзя будет носу показать
на улицу, чтобы не схватить рецидива. Пошлют
на юг. Вся зима пропадет даром, и надо будет опять приезжать сюда, ехать в имение, искать арендатора, искать покупщиков
на дом.
Прошел год и четыре месяца. Был сильный
мороз, градусов в тридцать пять, и дул пронзительный ветер. Степан Иваныч ходил по
улице, распахнувши
на груди шубу, и ему досадно было, что никто не попадается навстречу и не видит
на его груди Льва и Солнца. Ходил он так до вечера, распахнувши шубу, очень озяб, а ночью ворочался с боку
на бок и никак не мог уснуть.
А
на улице в это время
мороз становился все сильнее и сильнее, и старик кучер, поджидавший свою барышню, медленно замерзал
на козлах. Его лицо посинело, руки опустились, вожжи выпали из них. Бумажный король видел, как постепенно умирал несчастный, и он, король, готов был зарыдать от ужаса, если бы только бумажные короли могли рыдать и плакать.
И вот король увидал, как к обтянутому ярким сукном подъезду большого дома один за другим подъезжали экипажи и как из них выходили важные господа и нарядные дамы и поднимались по лестнице наверх, в какую-то богато обставленную квартиру. Господа и дамы уходили в хорошо натопленные залы, а кучера остались
на улице ждать
на морозе.